Первый шаг, что свидетельствует об оживлении диалога - юмор, юмор как способность приукрасить мир. Чуть смеяться над самими собой. “Как кончает с собой аргентинец, он забирается на вершину своего Эго и прыгает оттуда”. Но хорошо же, и это обо всем - о снобизме папства, ну мы же все такие духовные (ну или скажем профессиональные) и поэтому можно смотреть на мир сверху вниз. И как приземляет и соединяет юмор. И тут вспоминается персонажи Гессе из игры в бисер, великие музыканты, способные по-детски смеяться над миром и над собой.
“Милосердие - динамит, что сносит стены”. И тут все тоже как у нас (аналитиков), пока мы вносим демона разъединения в свою ли практику, в свое ли мировоззрения, и не важно в терминах ли греха и праведности или здоровья и болезни, мы кормим этого демона. Пока не видим другого в себе, и не видим внутреннюю динамику, как то, что заставляет нас смотреть на вещи определенным образом.
Я не помню точно у кого из великих восточных ныне живущих, но идея в том, что мир не нуждается в героях и успешных людях, а нуждается в любви и сострадании. И это не про безграничную толерантность, в которой можно понять и простить все, а про видение дьявольского и божественного в себе, и из этого видения, наблюдения за полем битвы внутри делаться более смиренными и сострадательными. “Грех не пятно, прощения не достаточно. Грех рана и нуждается в исцелении”. И тогда вопрос не только в видении того, что мы делаем, но и поиске способов недеяния или вариантов действовать иначе.
И тогда можно быть честным и с оппонентом: “Мне нужен духовный слуховой аппарат”. “Верую, Господи, помоги моему неверию”.
Появляется музыка, музыка, что еще точнее может выразить тонкие нюансы эмоциональной сферы. (Колыбельную Б. Сметана, что играет папа, так и не нашла, может название другое). Музыка как дух, как Бог, как любовь.
И возможность постепенной и взаимной исповеди, и не исповеди даже, а двух непростых жизненных историй, разворачиваемых перед внутренним взором внимательного и доброжелательного слушателя. Мальчик-исследователь, влюбленный в прекрасную подругу, собирающийся создать семью. И мальчик книгочей, бегущей от опасной и неприятной реальности в литературу и духовные упражнения.
Истории, в которой каждый сделал недостаточно, один для своих единоверцев в расколотой войной стране, другой для своих прихожан. Но возможность прощения, примирения и того, что “мы не боги”, а человеческие возможности ограничены, переворачивают что-то в душах обоих.
И смешное, трогательное, нелепое танго во дворе. Просто потому, что жизнь и дух, и Бог это танец. И молится, за своего учителя-оппонента вместе с верующими, как шаг соединения.
Ну и последнее: “Итина может и необходима, но без любви она невыносима”.
О любви
“А что остаётся нам – в мутные времена?
На острие уныния, в игольном ушке отчаяния?
Разве что – быть людьми и песни петь о любви.
Нам остаётся лишь петь о любви, родная,
С улыбкой и чуть печально”.
К. Арбенин
История Зевса и Семелы, которая сгорела не вынеся истинного божественного облика. И не о том ли говорит современный автор А. Детешидзе: “Если вам повезёт, вы столкнётесь с любимыми лицом к лицу. И будет две правды. Их и ваша. И вы ощутите звенящее пространство между отдельными вселенными, которые едва соприкасаются”.И еще о том, что переживая любовь мы видим отсвет Самости на любимом лице.
Хиллман так пишет об этом: “Целостная любовь включает в себя мое желание, мое страстное стремление к вам, мое желание в чем-либо с вами участвовать, равно как и глупые, ни на чем не основанные надежды на то, что вы станете лучше, внутренне вырастете, преобразитесь и обретете свои крылья. Целостная любовь включает также и мою тоску — то томление, ту нужду, причина которой — вы, и, наконец, оно включает мою потребность в вашей ответной любви. Все это мешает мне признать, что я так переплетен с вами, другим человеком, или что я переплетен с самим собой и моей собственной душой. Эта любовь всегда здесь, подобно тому как творческий инстинкт всегда потенциально присутствует в каждом из нас, так что «в действительности мы все — любовники в любое мгновение нашей жизни. Бытие в любви, как говорит Гоулд, открывает нам «наше подлинное призвание; ибо бытие в любви есть в действительности выращивание заново наших духовных крыльев», поскольку «душа в своей сущностной деятельности есть не что иное, как любовь», и «душа полностью является душой, только когда она любит». Или, по словам Сократа: «Я не могу назвать часа, когда бы я не был влюблен в кого-нибудь». Нет человека, которому было бы неведомо чувство любви”.
Я думаю о любви, об Эросе, как о силе такой интенсивности, которой невозможно противостоять и которую трудно вынести. Здесь мне вспоминается “Бардо Тхёдол” Тибетская Книга Мертвых, где душа в своем посмертии не может перенести света предвечного, так невыносимо ярок он для нее. Я думаю о собственно истории, и о клинических примерах, о людях, с судьбами которых мне было дано соприкоснуться. Все эти истории о том, что как будто бы раненая человеческая душа способна перенести все что угодно, любые степени страдания, кроме взаимной любви, в ней она сгорает вплоть до буквальной физической смерти.
Здесь же мне вспоминаются и художественные примеры, более тихие и тонкие. “Два папы” - казалось бы про диалог двух мудрых церковных иерархов, представителей двух враждующих политических лагерей, но в действительности - тонкий диалог двух людей, которые страдали и мыслили, искали свою судьбу, сомневались спотыкались и шли к тому, что было дано и выбрано не ими. И этот фильм для меня квинтэссенция любви, как тонкого и сложного диалога двух людей с непростой судьбой, способных друг друга услышать и простить, и способных быть прощенными. Мне вспоминается книга Е. Водолазкина “Лавр”, путь главного героя, утратившего единственную возлюбленную, молиться и лечить. И путь вечных сомнений. А в этом ли моя дорога и гениальный диалог в завершении книги, которого я дословно не припомню, но суть послания Старца главному героя в следующем: если бы ты наверняка знал, что именно в этом твой путь, стал ли бы он для тебя подвигом и выбором?
Мне вспоминается японская сказка про любовь под названием “История Аояги”, где главный герой, в минуту отчаяния и понимания возможности полной и невозвратной потери любимой пишет ей стихотворение из 28 иероглифов, которое трогает властителя их судеб и оставляет героев в живых, пусть и не надолго, даря им несколько лет, превратившиеся в несколько лет жизни взаимной любви. И здесь герой также утрачивая возлюбленную, становится монахом, так как единственный с кем ты можешь соединится пережив и утратив Любовь - Бог. Я думаю о тех сказках, “Финист ясный сокол”, к примеру, где героиня в поисках возлюбленного обретает собственную силу и путь. Я думаю о произведении К.С. Льюиса “Пока мы лиц не обрели”, где героиня через любовь и доверие к сестре, учится видеть мистическую сторону мира, его внечеловеческое измерение.
Я думаю об американском сериале “Гримм”, снятом в наши дни, тоже своего рода современный фольклор, где любовь пары второстепенных героев, приводит к смене закона, мировоззрения, парадигмы, которые существовали на протяжении веков, к пересмотру ценностей и точек отсчета.
В минуты страха и сомнений, в неопределенности будущего, переполненные неизвестностью хочется тихо сказать. Любовь есть и Бог есть любовь.
Текст | Ольга Герасимова