Первый луч коснулся щеки. Тепло, переполз к глазу: я вздрогнул и окончательно проснулся. Утра не избежать. До чего же в этих краях рано светает. Позвал. Не откликнулась. Нащупал на полу шорты, нехотя натянул. Спустился в сад. На яблонях капельки росы отражали бледно розовый рассветный свет, намечая геометрию сияющей паутины. Августа! Тишина. В саду сладковато-пряный запах летних полосатых яблок. Почему в этот час взялась резать яблоки, никогда не знаешь, что еще придумает. Где ты? Громче. Здесь. Откликнулась. Голос звучал со всех сторон куполом, не поймешь откуда идёт. Ту с ума сошла 6 утра, для чего ты режешь яблоки? Они специальные, рассветные, так дольше сохранятся высушенными. Золотистые как пшеница в лучах заката волны волос. Легкое платье, похожее на это утро, и переливчатые полосатые яблоки. Лучики у глаз, затаённая радость. Или сюда. Поцеловал маленькие сладкие, липкие пальцы. Наше ленивое дачное время на излёте. - Бежим купаться, зима скоро. Ныряем в ледяную воду местной речушки. Детская искрящаяся радость, игра. Вдруг она исчезает. Озираюсь - нет нигде. Зову - нет ответа. Солнце скрывается, реку заволакивает туман. Утро меняется, становится пугающе призрачным, ветер приносит откуда-то запах палых листьев. Может решила разыграть. Кричу. Хватит, это не игра. То ли нырять, то ли звать на помощь. Ныряю ни признака, ни призвука. Растворилась в дымке, в воздухе.? Бегу по тропинке к дому, хватаюсь за телефон. Уже готов набрать номер. Спускается. По лестнице. Заспанная.
- Где ты был все утро? - А ты? Неловкое молчание. Как рассказать, что я только что потерял её.
Августа
Закатный янтарь сквозь ветви. Под деревьями на садовых тропинках сгущаются тени. Вспоминаю глаза, могу представить объятья, но на самом деле лишь слушаю твои слова в записи, кутаюсь в них, как в тонкую шаль. Сильно ли согреешься? Когда голос замолкает, становится так тихо, что слышен скрип гравия под ногами. Мне остаётся твой голос, звучащий через десятилетие. «В иной стране, прости, в ином столетии». Я ловлю ускользающую нить воспоминаний, держусь за давно сказанные слова. Опять взрыв оранжевого между соснами. Между светом и тенью, надеждой и отчаянием. В тоске по тебе, в груди что-то обрывается и падает. Дриада о воплощается, влюбившись в смертного, гибнет. Но пока между нами сияющий август. И я все еще надеюсь, что он станет нашим. Правда об отношении спрятана в прикосновении. Раньше мы существовали в заэкранной реальности - кино друг для друга. А потом воплотились. Дальше имело значение только тело. Кого-то хочется обнять, а кого-то нет, верно? Этого ни придумать, ни заштопать словами. Жму руку. Ведь как-то иначе коснутся еще вчера незнакомого человека у всех на виду - за гранью, верно? Сумерки сгустились, последние строфы отзвучали. В отсветах заката, между соснами - туман. Ничего не ясно, все только блики и всполохи. Место сотканное из туманов, сухих роз и палых яблок.
Детство Августа и Августы
Мы в плену у ливня - сидим прижавшись друг к другу в огромном сыром дупле старой ивы. Зябко, прозрачные струи хлещут нас мокрыми прядями. Мы отрезаны от мира непроходимой рекой. Ливень затапливает старый парк. Мы отрезаны. На корне ивы, прижавшись коленкой к коленке. Загорелый голубоглазый мальчик. Легкий пух выгоревших кудрявых волос. Нам по 8. И страшно - стихия, и здорово чувствовать так близко загорелую коленку. Гроза бесится. Он протягивает грецкий орех, вот смотри, украл для тебя. А я - яблоко. Разламывает. Возвращает мне половинку. Первозданные, единственные в мире люди. Мы еще не знаем слова любовь. Но она и есть тот восторг и трепет, страх и нежность, гроза и радость разделённого яблока.
Будущее воспоминание
Придавленное жарой время тянулось медленно. Всматривался в каждую солнечную, янтарную. В этот шёпот, в этот предопыт большой любви. Ненаписанные слова пульсируют на кончиках пальцев, слова прикосновения, слова объятия. Будущие воспоминания прошедшей радости.
Рука на запястье, Шаг в полутьме, Так догорал август. Закатного яблока в мокрой траве Зыбкий абрис. Струны дождей Затянули напев рассыпались в морось. Нет, нет, не то, все не то. Не отражает меня, ее, нас. Плоско, не подходит. - О чем пишешь? - Пытаюсь изобразить влюблённого мужчину, получается так себе. Даже строчки не собрать. - Может попробуешь наоборот? - Ты знаешь, я все время хочу быть немного не собой. - Все ищешь пределы в слове? - Да. И когда будет положен предел этой жаре? - Скоро остынем под дождями сентября. - Только бы не друг к другу. - Я буквально. Улыбнулась. - Не хочу терять наш августовский жар. - Никогда. - Никогда. Все время боюсь не успеть - то ли город так влияет, то ли биография - список утрат. Кажется, что времени страшно мало, любить, учиться, находиться рядом, да просто разговаривать. Сегодня мы узнали, что умерла Рут. Официальное письмо от вуза. Ей 89 и все вроде бы логично, есть время жить и время умирать. Но тогда, когда ты был как-то хоть краешком души связан, каждый уход - вызывает протест. Вечную судебную тяжбу, с Тем, кто больше и безответные вопросы, ну почему. Август, никогда не был месяцем утрат. Лун и яблок, путешествий и отпусков, перерывов, но не утрат. Теперь и он отравлен. Скоро ни один из двенадцати братьев не останется в стороне от этого яда. Тут же пишу своим взрослым друзьям, так по чьему-то глупому научению, избегаю слова старость. Просто пишу, но имею в виду - я так боюсь Вас потерять. Если Рут, то может вы где-то рядом. Это страшно. И только получив ответ, успокаиваюсь. Хочу укачать себя утренними туманами и вечерними росами, забыть что время существует и идёт. Что смерть татью крадется и всякий раз готова напасть на избыток жизни и радости, на сияние моего августа. Смять, скомкать листом неудавшегося черновика всю любовь и надежду, отобрать дружбу, лишить даже самих строф и строк. Потому что пишут от избытка, не из утрат. Жизни, песчинки в часах, в ладонях у смерти, катимся, пока она их не разжала, а что там? Что будет, когда упадешь. Остается кончиками пальцев держаться за историю, которую предлагают тибетцы, хоть кто-то проложил маршруты в бестелесном нездешнем странствии.